Юрий Поляков: «Прозаик - это токарь, встал к станку и точи!»
 
Гость Мурманска
 
 

Юрий Поляков: «Прозаик - это токарь, встал к станку и точи!»

 
 

Когда-то его «Сто дней до приказа» стали для страны шоком. Номер «Юности» с этой повестью зачитывали до дыр. Да и прочие вещи Юрия Полякова - и ранние, и нынешние - всегда вызывали живой интерес, от недостатка читателей не страдали. В Мурманск Юрий Михайлович приехал в качестве гостя кинофестиваля «Северное сияние», а заодно посмотрел в областном драмтеатре свою пьесу «Одноклассники». С этой пьесы и начался наш разговор с писателем.


Не книги, а неудавшиеся консервы

- «Одноклассники» активно ставят в регионах - как думаете, почему?

- Меня в областях вообще хорошо ставят. Раньше лидировал «Халам-Бунду», а сейчас вот «Одноклассники». Почему? Очень просто. Нас, драматургов, которые пишут нормальные, сюжетные пьесы, где есть действие, история, герои, где люди не матерятся, где речь не о бомжах, которые живут на помойке, а о нормальных людях, нас таких - несколько человек. На всю страну.

Представьте, спектакль сторонников Театра «Дока» или «Практики», показанный не в подвале на пятьдесят человек, а в большом зале на пятьсот мест или, как у меня в Сатире, на тысячу триста человек. Это нереально - столько сторонников новой драмы не соберешь. А пьеса, я считаю, должна идти в больших залах… Сейчас говорят, что настало время камерных тем и небольших аудиторий, но, извините, неплохому баритону, который любит попеть в дружеском застолье, бас Шаляпина всегда будет казаться излишком. Надо так петь, чтобы тебя ходили слушать не десять человек, а тысячи.

- Сейчас приходишь в магазин, книг много и изданы прекрасно, а почитать - нечего. Есть ли вообще сегодня литература?

- Она есть, конечно. Интересная, серьезная. Но хороших книг всегда было мало. И плохие тоже издавали. Не так много, как сейчас, но издавали. Но тогда существовала система оценки качества книги - экспертной оценки. Если помните, была и литературная критика. И вещь достойная оказывалась на слуху. Выходил «Алмазный мой венец» Катаева, новая книга Трифонова или Распутина, ее читала и обсуждала вся страна. Было то, что Шкловский называл «гамбургский счет». Когда неприлично плохую вещь называть хорошей. Нам сейчас пытаются внушить, что все это дело вкуса. Ничего подобного! Есть хороший автомобиль, а есть плохой. Так же и в искусстве: есть хороший роман, а есть никуда не годный. Сейчас этого нет. Разрушены критерии. Литературное сообщество распалось на несколько тусовок, где нет «гамбургского счета», есть деление на «свой-чужой». Написал наш - хорошо, написал чужой, пусть эта вещь уровня «Преступления и наказания», все равно - плохо. Причем здесь либералы стоят почвенников. Достаточно посмотреть имена лауреатов премий и так далее. Профессионалы ради каких-то идеологических принципов, из-за личной неприязни или чего-то еще отказались от солидарного взгляда на литературу, от общего мнения о том, что хорошо и плохо. Этим воспользовались бездари. Как у Достоевского: «Если нет Господа Бога, какой я, к чертовой матери, штабс-капитан!». Если нет солидарного, объективного эстетического критерия, любой графоман состряпает книгу и издаст. А продается сегодня не текст, а обложка. Человек покупает обложку. А потом, открыв ее, обнаруживает, что есть это нельзя, как неудавшиеся консервы. Назад в магазин он не пойдет, просто выбросит. Так оно и происходит…


«Конъюнктурщик? А Лев Толстой кто?»

- Но все же, как вы сказали, литература есть. А кого-то могли бы назвать - из современных писателей?

- Конечно. Есть симпатичные авторы и в старшем поколении - работают мастера признанные. Если говорить о моем поколении и тех, что чуть моложе, то назвал бы Юрия Козлова, Веру Галактионову, Николая Ивеншева, Михаила Веллера. Если вспомнить постмодернистов, хоть я их и не люблю, но назвал бы того же Пелевина, он человек действительно талантливый. Те, что помоложе, - и Шергунов, и Прилепин, и другие. Есть неплохие писатели. К сожалению, их произведения тонут в потоке книг, которые за гранью добра и зла. Даже нельзя сказать, что это плохая литература. Это не литература вообще.

Есть писатели: они работают с языком, в какой-то художественной системе и так далее. А есть те, кто занимается изготовлением книжной продукции - из разряда «продал и забыл». Я их предложил назвать «ПИПами».

ПИП означает «персонифицированный издательский проект». За счет таких проектов зарабатывают деньги. Некоторые честные участники ПИПов честно говорят, как Акунин: «Я не писатель, я - литературный проект…» Он прав. В книжной продукции все довольно лукаво. На обложке - имя, на задней странице - улыбающееся женское лицо или мужская физиономия. Это совершенно не значит, что данный текст написал указанный на обложке человек. Там, может, десять человек сидят и лудят без остановки этот цикл. Сейчас даже никто и не скрывает существование подобных литературных бригад. Это - поток. Это - производство.

- А это хорошо или плохо?

- Если это выдавать за литературу, то плохо. Это досуговая продукция. Она может быть хуже или лучше. Причем дело не в жанре. Скажем, рассказы Честертона или повесть Богомолова «В августе 44-го» - высокая литература. Все дело в словесной материи. Литература - это язык. Если есть свой язык, а значит, собственное мировидение, свое представление о том, что происходит, тогда это литература. А если книгу открывают, как кроссворд в электричке, то это - иное. С тем же успехом можно кроссворд разгадывать или столбы считать…

- Вас считают писателем, тонко чувствующим конъюнктуру. Это так?

- Что такое конъюнктура? Это определенное состояние общества, которое волнуют те или иные проблемы. Скажем, Тургенев, когда писал «Отцов и детей», был конъюнктурщиком? Конечно, был, ведь проблема нигилизма в ту пору была чрезвычайно актуальна. А Лев Тол-стой с его «Анной Карениной»? Он тоже в известной степени конъюнктурщик - ведь как раз начался кризис буржуазной семьи. Поэтому, думаю, ничего в этом плохого нет. Это признак того, что писатель чувствует общество, в котором живет. С другой стороны, иллюзия, будто писатель думает: «А! Вот это сейчас надо - сяду и напишу!» Пока будешь писать, все уже проскочит, станет прошлым. Поэтому мои вещи, которые считают наиболее конъюнктурными, вышли спустя много лет после их написания. Те же «Сто дней до приказа» не печатали семь лет. «ЧП районного масштаба» - пять лет.


«Вы бы лучше Руста не пропустили!»

«Сто дней…» не пускала военная цензура. Надо знать, что это было в советские годы, если там сказали нельзя, значит, так и будет. Повесть я написал в 80-м, и - не печатали. А в 87-м приземляется на Красной площади Руст, Горбачев снимает всю военную «верхушку», а Андрей Дементьев - в ту пору главный редактор журнала «Юность» - ставит мою повесть в номер. Ему звонят из той самой военной цензуры и говорят: «Нам уже доложили. Вы поставили Полякова, мы все равно не пропустим…» И вдруг Дементьев роняет в ответ: «Вы бы лучше Руста не пропустили!» Дальше - пауза. Люди с того конца провода просто не нашлись, что сказать. Сейчас, спустя 25 лет, я понимаю, что это было начало краха советской цивилизации.

Для военного сообщества та публикация явилась шоком, многих оскорбила. Такой реалистической картины Советской армии прежде ведь в нашей литературе не было. К такому не привыкли. И это вызвало отторжение: мол, мы все знаем, но мы лишь у себя, внутри касты, готовы это обсуждать, но ни с кем другим, кто к касте не относится.

- А вы как-то сказали, что, если бы знали, что произойдет с нашей армией в 90-е, не стали бы эту вещь писать?

- Да, такое настроение у меня периодически появлялось. Но тут ситуация довольно тонкая. Я хотел рассказать правду об армии. Это профессиональный долг писателя. Хорош доктор, который у вас нащупал опухоль, а говорит: «Что-то у вас аппендикс расшалился, батенька. Поменьше острого!» Гнать такого доктора взашей! Писатель - то же самое. Он должен давать социально-нравственный диагноз максимально точный. Но мы были не готовы, что подобные наши вещи используют не для созидания, а для разрушения. Это драма. Она сродни той, что пережили писатели предреволюционной эпохи. И Бунин, и Куприн, и Шмелев… Сидели потом за границей и чесали затылки - чего ж нам, чертякам, не хватало? С одной стороны, я не мог иначе написать, так как это была бы ложь. А с другой стороны, когда видел, как, орудуя моими «Ста днями…», уродовали армию, доводя ее до того состояния, в котором она находится сегодня, мне было горько.

- А у вас нет тоски по Советскому Союзу?

- Есть, и довольно очевидная. Это было общество гораздо более социально сориентированное. Я вырос в заводском общежитии, у меня родители - рабочие, и смог реализоваться, как я хотел. Сегодня такое невозможно. Творческая деятельность становится кастовой. Шукшин бы сейчас пришел со своего Алтая, с ним бы и разговаривать не стали, если б, конечно, не женился на какой-нибудь засидевшейся в девках дочке большого начальника. А потом, это была цивилизация с идеей, плохой или хорошей - это другой вопрос. Мы знали тогда, что хотим построить справедливое общество. Вы давно слышали в устах наших политиков слова «культура» и «справедливость»? Они эти слова произносят реже всех других.

- А почему вас сейчас так активно издают?

- Издатели - они ведь прагматики. Они издают то, что покупают. Вышла книга «ЧП районного масштаба» недавно и разошлась моментально. «Козленок в молоке», «Замыслил я побег», «Грибной царь» - по нему сейчас, кстати, фильм снимают, Александр Галибин главную роль там играет, они постоянно допечатываются, и их хорошо покупают. С чем это связано? Наверное, я пишу неплохо…

Сейчас не принято оценивать писателя с точки зрения «талантлив - неталантлив». Все что угодно для этого используют: раскрученный, продвинутый, тусовщик отличный и так далее. А вот просто сказать - талантливый - такого нет. Сталкивался с этим как редактор: приходит рукопись, начинаешь читать, а не можешь, трудно физически, через силу это делаешь. А иногда - очень редко - начинаешь читать и словно проваливаешься в нее, не можешь оторваться, читаешь до конца. Вот это и есть талант… Он или есть, или его нет. Научить этому невозможно. Это не умение. Это дар.

Я в определенном смысле коммерческий писатель. Не в смысле качества, а в смысле тиражей, они у меня пусть не миллионные, но большие, сот-ни тысяч экземпляров. И продаются! Не двадцать-тридцать книг. Мы как-то позвонили в магазин узнать, сколько продали книг автора, получившего премию «Национальный бестселлер», оказалось, три экземпляра за полгода.


Кто сбивает нам мушку

- В «Литературную газету» двери открыты всем?

- Да, такую я ставил перед собой задачу изначально, как только стал редактором. «Литературка» тогда находилась в ужасном состоянии: тираж упал и так далее. Задумался: что можно предложить, чего нет в других изданиях. И понял - полифоничности. Широты! Когда люди появляются в газете не потому, что они друзья, приятели, соратники, а потому, что они интересные фигуры литературного, культурного процесса. Это соответствует моим личным взглядам - я человек широкий. И искусственно созданные литературно-художественные гетто я терпеть не могу. Это страшно. Серьезная литература гораздо выше таких лагерей. Никто не верил. Швыдкой тогда спросил в телешоу «Один на один» о моей программе. Я сказал: «Открыть газету всем…» Он - в ответ: «Это же невозможно…» Но нам это удалось. Благодаря этому газета набрала тираж достаточно серьезный. Сегодня, я считаю, «Литературка» - наиболее объективное издание страны.

К сожалению, государственная политика в сфере литературы очень необъективна.

- А есть ли она вообще?

- Точнее было бы ее назвать политикой тех людей, которым это все поручено. Как посмотришь, кого они вывозят на всяческие книжные ярмарки за границу, рекомендуют для переводов, кому дают премии, тошно становится. Они, что называется, сбивают всем мушку. Нам читатели пишут беспрестанно: в короткий список «Большой книги» попали такие-то произведения, я пошла, купила их, а дальше вопрос: неужели так плохо у нас с литературой, если лучшие - вот эти? Но то, что у нас какие-то книги попали в некий короткий список, еще ни о чем не говорит. Вовсе не значит, что это хорошие книги.

- А как они туда попадают?

- Там царит групповщина. В агентстве по печати, к примеру, где формируют всякие делегации, заказывают переводы, сидят люди, которых тошнит от слова «патриот». И стоит писателю в своих книгах озаботиться судьбой России и русского народа, все - вы уже никуда не попадете. Недавно на ярмарке в Лондоне подошли ко мне читатели и спрашивают: «А кроме постмодернистов кто-нибудь еще приехал?» Вот так.

Это, впрочем, не значит, что те, кого туда берут, менее талантливы. Я имею в виду ориентацию. Если ты почвенник - ты никуда не попадаешь, каким бы гениальным ни был. Но и среди почвенников - та же ситуация: если ты не наш, то, значит, не писатель. Но это же неправильно. Лев Толстой, к примеру, не был почвенником. Баррикада, что ныне воздвигнута между славянофилами и западниками, очень вредна. У российской культуры всегда было два крыла. И она прекрасно парила на этих двух крыльях, и в XIX веке наибольшие успехи нашей культуры связаны с пространством, где сталкивались славянофилы и западники. Сейчас эти два лагеря просто друг друга не замечают, словно живут в разных странах. И кто от этого в выигрыше?

Государственной целенаправленной политики в сфере культуры у нас действительно нет.

- А не кажется вам, что это связано с глубинными вещами - с кризисом русского самосознания? Мы ведь даже не знаем сейчас толком, в какой стране и ради чего живем…

- Это верно. Вот та же ярмарка. Стенд «Россия». И ни одной книги не на русском языке. А мы ведь страна многонациональная, у нас выпускают книги на 70 языках! Татарская литература, к примеру, очень серьезная, крупная, древняя. Делегаты-эмигранты откуда угодно - из Германии, Америки, Франции, но ни одного из республик РФ. При советской власти за такое человек, ответственный за состав делегации, выложил бы партбилет на стол и больше никогда не работал бы в этой сфере. А здесь всем наплевать. Ходит большое начальство, улыбается, подходит ко мне: «Ты чего такой кислый?» (мы все из комсомола вышли, давно друг друга знаем). Отвечаю: «А чему радоваться-то? А где национальные писатели? У нас разве мононациональное государство?»

С другой стороны - ущемление русских. Кого-то побили, власти поговорили и замолчали. Сначала разогнали эту молодежь, потом решили заигрывать - сходили на могилку, цветочки положили. А вопрос-то не решен. Русские - это не вакуум, не эфир, который придумали ученые, чтобы объяснить: мол, в этом «эфире» другие субэтносы преследуют свои интересы. Это народ. Большой народ. Со своими интересами и традициями. А кто им занимается? У нас министерство культуры Татарстана и Якутии есть, а министерство культуры РФ - федеральное, всей страны. Ну хотя бы совет создали по культуре именно русского народа! У нас ведь сейчас русские народные промыслы гибнут, и никому до этого нет дела. Если у малого народа подобное происходит, все - катастрофа. А русские? Их же так много! Что у них может погибнуть?!

Проблема остается, ее надо решать и созданием определенных институтов и учреждений, и вложением средств.


Когда поэты были богатыми людьми

- Вы начинали со стихов… Я знаю, прекрасный русский поэт Владимир Соколов, сейчас, по сути, забытый, писал предисловие к вашей первой книге и дал вам рекомендацию в Союз писателей СССР.

- Мы были с Владимиром Николаевичем в очень хороших отношениях. Но потом на несколько лет его жена - Марианна Евгеньевна - отлучила от дома. Она ему запрещала выпивать… А я пришел с рукописью.

- И с коньяком?

- Не только с коньяком. А Марианна куда-то ушла. Потом я был наказан отлучением от дома. Но мы, конечно, позже все восстановили. Соколов написал большое предисловие к моей первой публикации в прессе - в «Московском комсомольце» в 1976 году. Потом - книги. Мы дружили до самой его смерти. Я его очень любил и люблю его стихи, и со своей стороны делал все, что мог, чтобы его помнили. Последнюю его книгу прижизненную «К Марианне» выпустил я - и составил, и деньги нашел. К восьмидесятилетию со дня рождения Соколова мы выпустили солидный том его стихов. Сейчас уже решен вопрос об установке ему в Москве мемориальной доски.

- А у вас не изменились отношения после раздрая в Союзе писателей, когда Соколов - близкий друг Вадима Кожинова - снял посвящение Вадиму в стихотворении «9 мая» и убрал упоминание о нем из текста?

- Там сложилась очень непростая ситуация. Кожинов в 90-е годы до самой своей смерти был интеллектуальным лидером сторонников русской имперской идеи. И в этом качестве его очень не любили либералы, которые в ту пору взяли верх. А Соколов после распада СП СССР оказался в достаточно либеральном писательском Союзе. У них в тот период напряглись отношения. Думаю, Соколов это сделал, чтобы не перекрыли ему кислород. Тогда времена настали суровые - за общение с Кожиновым могли все обрубить - и ТВ, и прочее. Я помню - в начале 90-х сижу в ресторане ЦДЛ с Прохановым, пиво пьем и беседуем. Выхожу из-за стола, ко мне подбегает Вячеслав Пьецух и говорит: «Ты что с Прохановым сидишь?! С ума сошел? Тебя ж после этого вычеркнут отовсюду - никаких премий, ничего. Я никому не скажу. Но ты больше с ним не сиди!» Вот такие были нравы… Это не могло не коснуться и Соколова. Тем более он тогда, как все поэты, совершенно потерялся. Финансовое благополучие рухнуло. Представьте, у него в 81-м вышел двухтомник - примерно 40 авторских листов. Каждый - 700 поэтических строк. Массовый тираж. Умножьте на два рубля. Представляете, какие это деньги! И вдруг - ничего. За книги платить перестали, бюро пропаганды художественной литературы приказало долго жить и так далее. А ведь они привыкли о деньгах не думать, привыкли, что они богатые люди. Это шок был. Поэтому они уже тогда боялись всего… Он смотрел на меня и удивлялся: «Юра, вы как-то странно ничего не боитесь…» - «Это потому, что я уже не поэт!» - отвечал я.

- А прозаиком быть лучше?

- Конечно. Если тебя покупают, ты абсолютно независимый человек. Прозаики, вообще, очень отличаются от поэтов. Другой ритм работы. Стихи можно писать когда угодно. А проза… Прозаик, как токарь: встал к станку и точи много часов подряд. А потом за стихи часто не платят. А проза, если она продается, если ее экранизируют, делает тебя независимым человеком. Это сегодня дорогого стоит…

Опубликовано: «Мурманский вестник» от 04.06.2011
 
 
 

Самое читаемое
  • за неделю
  • за месяц


Житейские истории
Не мне - значит, никому! Решил влюбленный и убил
Говорят, что пары создаются на небесах. Но вот уж эту пару из Мончегорска - Романа и Алену - явно черт свел: слишком уж разные они были. Он - тридцатилетний айтишник,...
14 лет убийца ждал, что его арестуют. И дождался
Зачем он с ней тогда пошел?! Этот вопрос не давал ему впоследствии покоя целых четырнадцать лет. «Пьяный был, вот и пошел», - отвечал себе упорно. И старался забыть, что было дальше. Но не мог...
Фальшивыми бывают не только деньги
Жителя Рослякова Степана Бугрова дочка-студентка попросила продать ноутбук. Позвонила из Архангельска, где она жила, сообщила, что приобрела продвинутый планшет,...

Loading...
Этот день в истории
1941
  • В 1 час 25 минут Военный совет Северного флота получил приказ наркома ВМФ начать боевые действия против Финляндии. С боевым заданием в район Мотовского залива вышел эсминец "Куйбышев", конвоировавший транспорты "Колхозник" и "Кузбасс".
  • 1981
  • Принят в эксплуатацию сложнейший комплекс наклонного ствола Оленегорского ГОКа.
  • другие события
    Вверх
    © «Мурманский вестник» 1991-2014
    Мурманское областное издание

    Правила использования материалов газеты «Мурманский вестник»

    Яндекс.Метрика
    Архив   Реклама   Подписка   Реквизиты   Контакты   Наши авторы   Закупки
    Главная   Политика и власть   Экономика   Агропром   Рыбацкий вопрос   Жилкомхоз   Общество   Здравоохранение   Образование   Культура   Увлечения   Служу Отечеству!   Зверьё моё   Наш край    Земляки    Экология   Спорт   Спрашивали-отвечаем  Мы и закон  Происшествия  Официальная публикация   Новости партнеров